sell_off (sell_off) wrote,
sell_off
sell_off

Categories:

Популизм и время чумы.

Популизм и время чумы.





Почему Путин не может позволить себе бороться с эпидемией

cW5_SJ2_esAeTrjyvtPvMW5TddIyGBSAw1RSmjYOqKenciiYQ1YzIeqaSBcNHarSU4CXtL1AzDcsCHxLhjnAzQ
Фото: Wellcome Library, London

Сакральное тело царя на месте центра принятия разумных решений обрушило когда-то старую Россию


В январе вождь мирового популизма Дональд Трамп провозгласил эпоху нового счастья: «Это не время для пессимизма, это время для оптимизма. Страх и сомнение не являются хорошим направлением мысли, поскольку это время для огромных надежд, радости, оптимизма и действия». Чуть ли не все угрозы, хорошо продававшиеся на политическом рынке в последние десятилетия, были объявлены недействительными. Избиратели его возликовали, Грета Тунберг стушевалась, а спекулировавшие на антиамериканизме популисты из других стран оказались в положении отчаянном, ибо греющая душу масс мечта о низвержении зарвавшейся Америки разбилась о ее новое счастье. Характер его отчасти волшебный, ибо, чтобы его обрести, достаточно в него поверить.

Эпидемия и ее последствия не относятся к сфере грез, но Трамп попытался побороть их именно там. Сначала он просто игнорировал угрозу, затем ставил под сомнение целесообразность карантинных мер, остроумно сравнивая их с лекарством, которое хуже болезни, позже разоблачал глупость докторов, которые, дай им волю, «закроют весь мир», и в какой-то момент пришел к неопровержимой мысли о том, что Америку не для того «создали», чтобы ее «закрывать».

Избиратели же Трампа, как выяснилось, не верят в волшебную силу нового счастья, ждут масштабной катастрофы и запасаются не туалетной бумагой и даже не гречкой, а оружием и боеприпасами(https://www.kommersant.ru/doc/4291813). Эти цельные люди полагают, видимо, что скоро им придется отстреливать по лужайкам и опушкам своих сограждан, которые из погибающих больших городов ринутся спасаться в сельскую местность и начнут разорять фермы, сады и плантации. Под давлением обстоятельств Трампу пришлось сменить дискурс, и теперь он рассуждает о сроках карантина, об «обнадеживающих» клинических испытаниях, демонстрирует графики, стоит планы на «нашу победу», хотя лично озвучивать число возможных жертв на всякий случай отказывается.

Маневры популистов понятны, но как объяснить поведение их избирателей? Откуда берется недоверие к устойчивости общества и государства, и как можно ждать катастрофы сегодня, если еще вчера ты ликовал в предвкушении нового счастья?


Природа нигилизма

Начну с того, что популизм – это риторика и политика, отвечающие мстительным и нигилистическим настроениям в наших головах и предлагающие нам грезы реванша. Нигилизм возникает как инфантильная реакция на крушение иллюзий, завышенных ожиданий, на ошибки, в которых мы сами виноваты и в которых стыдимся признаться. По интенсивности здесь на одном полюсе – революция и бунт, на другом – риторическая фигура пренебрежения, эстетизированный скепсис. Современный нигилизм обычно незначителен и по масштабу, и по глубине. Он проявляет себя в малых отрицаниях и дискредитациях, которые направлены на подрыв доминирующих социокультурных и политических практик, если в их рамках носитель нигилистической установки чувствует себя чужим и проигравшим. Подобно тому, как люди бьют посуду, ломают карандаши, орут на детей и родных, хлопают дверями и т.д., вымещая раздражение на предметах неодушевленных и лицах непричастных, совершаются и политические действия в рамках «малого» нигилизма. Можно сказать или перепостить что-нибудь расистское, сексистское, ксенофобское или же, например, проголосовать за партию, зовущую к гражданской войне, или за кандидата, являющегося очевидным негодяем и обещающего невыполнимые и вздорные вещи.

Во всех этих случаях действуют осознанно и руководствуются расчетом. Тебе кажется, что поддержка «альтернативных» взглядов и персон уязвит политическую систему, заставит ее считаться с твоими мнениями и интересами, что к твоему удовольствию будут унижены старые элиты, что дискурс, в котором формулируется твоя картина мира, получит легитимацию, превратившись в дискурс крупной политической силы, а то и самой власти. В перспективе любого нигилизма видны новые ценности и практики, приходящие на место отвергаемых, но усилие отрицания столь трудно, что становится самостоятельной задачей и непосредственного позитивного продолжения не получает: ломать и строить – это разные исторические компетенции. «Малость» нигилизма придает действию характер как будто шалости, каприза или незначительной ошибки, освобождая тем самым актора как от раздумий, так и от ответственности.

Когда оказывается, что «малую» нигилистическую акцию осуществило большинство, и политики-популисты пришли к власти, единство с этим большинством немедленно придает твоей личной блажи видимость политической позиции. Теперь ты вовлечен в оправдание того, что произошло, и, чтобы не терять лицо, повышаешь ставки, уверяя себя и окружающих в том, что нигилистическая установка совершенно оправданна: старые элиты довели общество чуть не до гибели, власть новых правителей прекрасна, и ты ею совершенно удовлетворен. Общество и власть торжествующего популизма ведут особую риторическую игру. «Мы на грани катастрофы, мир гибнет!» – вопит политик-популист, предлагая свои услуги. «Мы были на грани катастрофы, а теперь спасены и счастливы!» – отвечают несколько позже избиратели, отдавшие власть популистам и убегающие теперь от худшего из всех видов стыда – коллективного. Так оказывается, что новое счастье и всеобщая катастрофа – это элементы одной и той же риторики, за ними в равной степени ничего не стоит, приходится же делать вид, что это не так, и по настроению то ликовать, то скупать оружие и боеприпасы. Впрочем, результаты деятельности популистских правительств известны: в лучшем случае они оставляют после себя неподъемные долги, дефицит бюджета, развал общественной сферы, коррупцию и цинизм, в худшем – гору трупов и руины.


Нигилизм в России

Российский нигилизм имеет двойное дно. На поверхности лежит реваншизм, постсоветский вариант «Веймарского синдрома» – россиянам легко продать грезы о низвержении проклятого Запада. С другой стороны, собственным властям россияне не доверяют и готовы, при случае, по обычаю революционной законности поквитаться с ними за поборы, несвободы и унижения. Но о подрыве системы в целом речь не идет. Ее устройство отражает то, как, по мысли россиян, только и может быть устроена жизнь: пирамида паразитических кормлений, где каждый вышестоящий слой эксплуатирует нижестоящий, используя для этого ресурсы государства. Симбиозы, т. е. отношения взаимовыгодные, немедленно искореняются. Они предполагают заключение социальных контрактов, обязывающих вышестоящих приносить пользу нижестоящим, а это подрывает устои всей системы. Ее ликвидация лишит активов, власти и статуса не только верхушку, но и большинство представителей «среднего звена» или тех 10% общества (расширенной элиты), которая живет именно за счет того, что коллективно использует государство как свою собственность. Переломить эту силу не сможет никакой народный бунт и никакое революционное подполье (есть оно или нет), поэтому жизненная стратегия граждан зависит от выбора: играть по правилам или нет. В последнем случае тебя ждет эмиграция или маргинализация (в российских условиях совершенно не привлекательная), а в первом встраиваешься в пирамиду и стараешься взобраться повыше, так, чтобы ты эксплуатировал других в возрастающей степени, а тебя бы эксплуатировали в уменьшающейся. Иммануил Кант заплакал бы горькими слезами – здесь все друг для друга только средство, никто ни для кого не цель.

Неужели эту-то гнусную реальность россияне не подвергают нигилизму? И где же популизм левый или хотя бы антикоррупционный? Современная левая идея предполагает сочетание новых, еще не изобретенных форм прямой демократии, систематическое расширение прав и свобод, социальное государство и «зеленую» проблематику в полном объеме. Пока все это не удается даже до конца продумать, и для популизма тут нет места – все слишком позитивно и сложно. Антикоррупционный популизм, т. е. работа с негодованием граждан, вызванным разворовыванием публичных активов, должен завершаться правоохранительной практикой – «следствие, суд, Сибирь». Без нее вся работа Алексея Навального и других благородных расследователей остается зрелищем, подобным недоснятому детективному сериалу, в котором наказание виновных и восстановление справедливости остаются в мечтах зрителей. Так и получается, что наши сограждане отдают себе отчет в том, как устроена их жизнь, но делают ее предметом своего нигилизма, так сказать, теоретически, мысля о радикальном сломе режима в рамках романтического концепта революции просто потому, что иначе представить себе его конец или хотя бы трансформацию нельзя. Каждое следующее усиление режима, каждый поворот гайки в этой мысли только укрепляет, но перехода к живым и актуальным эмоциям не происходит.


Образ абсолютной власти

Природу российского нигилизма следует искать глубже. Если внимательнее посмотреть на популизм путинского режима, можно обнаружить, что его риторическая игра с обществом ведется вокруг образа абсолютной власти. Россияне не ждут ни счастья, ни катастрофы, они исповедуют стабильность, позволяющую получать удовольствие от созерцательной мстительности. Здесь разыгрывается каждый раз один и тот же сюжет: отдельный человек, группа людей, страна, группа стран, человечество в целом, господь Бог, наука, история, искусство – что угодно – оказываются на пути абсолютной власти российского правителя и терпят неудачу. Мы отрицаем все, что причастно слабости, потому что исповедуем культ силы и в этом отрицаем себя, ибо слабы. Поротые из поколение в поколение и вовлеченные сегодня в унизительную борьбу друг с другом, мы не можем не радоваться, видя, что наш хозяин есть хозяин подлинный, абсолютный, терпеть от которого и значит жить. Любой победе силы над слабостью россияне призваны возрадоваться смешанным чувством – пополам с завистью, которую приличествует скрывать.

Канонический носитель абсолютной власти, это, понятное дело, товарищ Сталин, к синему карандашу, трубке, усам, акценту, сапогам и галифе которого в мыслях примеряется каждый. Именно здесь я бы искал ответ на вопрос о причинах высокого уровня положительных оценок Сталина россиянами (см. опрос «Левада-центра», который показался многим невероятным и вызвал драматическую дискуссию о профессионализме социологов. А верить им можно и должно). Чтобы симпатизировать Сталину, нужно либо быть причастным его делам, либо уметь обрести радость в идентификации себя с ним силой воображения. В этой грезе ждут ощущения власти, лишенной границ и условий, способной ломать любую несогласную волю и не благодарящей за согласие, опрокидывающей любые препятствия и равнодушной к верноподданническому подчинению, – т.е. владения миром, в котором абсолютная власть есть конститутивный принцип, а воздаяния за заслуги и наказания за провинности становятся реальностью непосредственно вслед за мыслью хозяина. Это власть вовсе не бога – слишком далекого и нереального в своем совершенстве, но уязвленного, ущербного, закомплексованного сознания, которому всегда есть с кем поквитаться.

Политические институты в сопоставлении с абсолютной властью – это бутафория, так что мелкие озорства в целях ее разрушения не стоят усилий. Нам нужно подлинное зрелище власти сильной и жестокой, наглой, демонстративно лживой, глумящейся над страданием и пренебрегающей любыми ценностями. Для российского нигилизма именно она обладает высшей и единственной легитимностью, а тот, кто в состоянии одной своей волей нарисовать нужные цифры в избирательных протоколах и нужные слова в Конституции, есть подлинный и бесспорный властитель, подчиняться и служить которому и разумно, и прекрасно. Именно его всепобеждающая мощь во всех проявлениях радует мстительные и тщеславные души. И кажется, что скоро будет не важно, кто станет жертвой абсолютной власти: если это ты сам, то, испытывая одновременно страдание и восхищение, ты орешь «Передайте товарищу Сталину, что я остаюсь коммунистом!», и гибнешь с мыслью, что быть намотанным на шестеренки российской истории означает быть причастным славному и величественному.

Российский нигилизм делает здесь политикам-популистам страшное предложение, идущее гораздо дальше нигилистического поведения капризничающего западного обывателя. Наслаждение зрелищем абсолютной власти предполагает уничижение политической системы со всеми ее общественно полезными институтами, профанацию всех и всяческих ценностей, любого сотрудничества, любой солидарности, сочувствия или сострадания. Не только добрые поступки, но и разумные, рациональные ограничивают абсолютный характер популистской власти, а потому могут ее скомпрометировать. Лучшим кандидатом в российские правители стал бы, конечно, собственной персоной черт, но – то ли «королевство маловато», то ли есть другие дела – эта вакансия достается кандидатам местным, которые, однако, знают, чем понравиться публике.


«Сталин сегодня»

Было бы слишком просто сказать, что власть Владимира Путина, не имея легитимности в традиционном ее понимании, держится на материальном, силовом и пропагандистском ресурсах. Ее особая легитимность, ее популизм состоит в том, что россияне покупают у режима порочное наслаждение причастности абсолютной власти. При этом ей вовсе не обязательно проявлять свою силу на «чужих», – на чеченцах, на проклятом Западе, на «плохих парнях», заслуживающих пули или «Новичка». Первый эпизод звучал как «Лодка? – утонула», а последний носит название «обнуление». «Лихо, ловко, если бы ты так сделал, гордился бы собой!», – слышу я в своей голове и достигаю сферы чистой эстетики, испытывая удовольствие от триумфа власти как такового, пусть бы он состоял в сворачивании меня в бараний рог. Здесь мой нигилизм направлен против меня самого как против слабого, и я обращаюсь к власти и лично к Путину с мольбой поделиться силой и искоренить мою слабость. Тут открывается большой простор для помощи существам несовершенным в обретении правильного пути посредством их к этому принуждения (об этом писал еще Платон), а также для воспитательного воздействия, дабы слабый помнил свое место.

Этому в большой степени посвящена скомканная из-за эпидемии и экономических напастей «конституционная реформа». Она должна была демонстративно унизить и обесчестить не кучку оппозиционеров, а всех россиян. Для той же цели предназначалось и двадцатисерийное интервью Путина ТАСС, в каждом эпизоде которого присутствует откровенное глумление над обществом. Последний, кажется, был связан со «средним классом при доходах от 17 тысяч рублей». Нет смысла всё это обсуждать, message понятен.

Но вот вопрос: как «Сталин сегодня» должен вести себя в ситуации наложения неприятностей: эпидемия, нефтяные проблемы, рецессия, происки врагов в Гааге? Что-то случилось и с партией «86%», настроения изменились столь заметно, что последние три серии интервью пришлось отложить для светлого будущего. Накопленное за многие годы ощущение отсталости и второсортности, унижение политическим бесправием, в которое с головой опустили в ходе конституционного переворота, глумление надо всем подряд и приближающийся экономический обвал в сочетании с эпидемией оказываются для наших сограждан непереносимой дозой популизма: в таком объеме эти розги не заказывали, тем более, себе. Это уже не риторическая игра в абсолютную власть, а сама абсолютная власть, пока еще не до конца оформившаяся, но хорошо узнаваемая, где «Сталин сегодня» это вовсе не ты. О сдвиге в умонастроениях свидетельствуют результаты недавнего опроса «Левада-центра»: половина опрошенных осмелились заявить о том, что хотели бы сменяемости власти, а 62% считают, что для президентского поста нужен верхний возрастной ценз и указывают как раз такие пороговые величины, которые не позволят Путину переизбираться вновь и вновь. Это, конечно, не прямое заявление о недоверии, а аккуратный намек, но нельзя же требовать многого.

Российские власти – бюрократия или «глубинное государство», на существование и эффективность которых хочется надеяться, – пытаются предпринимать разумные шаги по борьбе с эпидемией и ее последствиями, благо, имеется свежий опыт других стран, который можно воспроизводить. Купировать долгосрочные экономические проблемы, видимо, не удастся, и успехом здесь будет плохое вместо ужасного. Обещанные меры могут оказаться бессмысленными или неэффективными, карантинные мероприятия вводятся с нарушениями установленного правового порядка и содержат избыточную полицейщину – чиновники работают, как умеют и в том стиле, который принят в системе российской власти и насаждается сверху. Дела ведут лица власти второго и третьего планов, функции их «технические», так что соприкосновение с действительностью допустимо, без ущерба для образа они могут позволить себе быть причастными и сочувствию, и заботам, и рациональным решениям, а также оказаться в чем-то виноватыми.

Этой реальной работе мешает популистская игра в «Сталина сегодня», которую никто не отменял и в которой первому лицу должен подыгрывать весь госаппарат. Сколь бы неэффективным в решении действительных проблем он ни был сам по себе, участие в популистском театре снижает его эффективность еще больше, а может сделать ее и отрицательной. Сакральное тело царя на месте центра принятия разумных решений обрушило когда-то старую Россию. Технократы и бюрократы ничего не смогли сделать, как ни старались. Такую же роль триггера кризиса, мешающего усилиям общества по его преодолению, играет сегодня Владимир Путин, как, впрочем, сыграл бы ее и любой другой человек, оказавшийся в роли «Сталина сегодня». Конечно, под давлением обстоятельств подчеркнутое сохранение обычного дистанцирования Путина, его всегдашний социальный карантин нарушаются. С одной стороны, нельзя дать повод подумать, что «Сталин сегодня» всерьез сочувствует гражданам или о них заботится, или вырабатывает рациональные решения к общему благу, а с другой – от него ждут, что он продемонстрирует намерение создать такое впечатление и, одновременно, намерение действовать исключительно в своих интересах. То, что обращения президента стали чуть не еженедельными, не должно водить в заблуждение. Россияне знают, что миф о добром царе – это именно миф, и что проявление сочувствия к ним станет вскорости их же виной. Это вызывает некоторую тревогу, а вот когда, по случаю, выкупают у «Роснефти» ее венесуэльские «активы» стоимостью в ноль, за некоторое количество ее же акций, принадлежащих государству, стоимостью вовсе не ноль, это свидетельствует о том, что все в порядке.


Конец игры с обществом

Оба популиста – Путин и Трамп – размышляют о том, как извлечь из сложившегося положения максимум выгод. Оба они смотрят на время после эпидемии. Задача Трампа проще – ему достаточно на время кризиса принять на себя роль лидера, а не сотрясателя государства как системы. Деваться ему некуда, серьезные ошибки в ситуации с эпидемией уже совершены и будут поставлены ему в вину, новых лучше избегать. Кроме того, на данном этапе кризиса он не может уже помешать американского «глубинному государству» делать свою работу. Но риски Трампа не драматичны. Если «пойдет не так», он просто проиграет выборы и займется написанием мемуаров, чтением лекций и пр. Задача Путина определяется рисками гораздо большими. Что бы ни случилось, ему нужно оставаться носителем образа абсолютной власти – гарантом системы паразитических кормлений и прочих принципов российской жизни. Это требуется как для сохранения на необходимый срок его собственной власти, так и для ее транзита с сохранением доминирования нынешней элиты. Поэтому сложившееся частичное чрезвычайное положение будет использовано для мероприятия по укреплению режима. Их направления очевидны: сворачивание прав и свобод, введение в действие новых и усовершенствование старых систем контроля за людьми, информацией и коммуникациями, перераспределение бизнес-активов и их концентрация в руках дружественных власти групп.

Победа власти над эпидемией предрешена естественным завершением эпидемии, а о провалах и поражениях, если они случатся, общество не узнает – специалисты по контролю за информацией и прочие компетентные службы об этом позаботятся, благо, законодательная база по борьбе с «фейк-ньюс» создана и будет применяться по той же схеме, что и законодательство против экстремизма, т.е. как кистень. В результате наиболее ценные для режима социально-политические нововведения времени чумы будут легитимированы и станут нормой положения обычного, а не чрезвычайного. Роль государства во всех сферах жизни значительно повысится, а общая политико-экономическая эффективность упадет. Неизбежно также и сокращение подлежащего делению пирога, за которым последует усиление напряженности паразитической эксплуатации. Все это будет создавать угрозы для стабильности, поэтому энергия режима впредь будет направлена внутрь, дабы довести общество до новой, еще более надежной степени дезинтеграции, когда практики подавления, унижения и глумления укоренятся, по-возможности, в отношениях всех со всеми – мы еще вспомним времена, когда власти интересовались в основном геополитикой. Ресурсов же для поддержания популистской риторической игры с обществом в «Сталина сегодня» не останется при этом ни у той, ни у другой стороны, и отношения будут переведены в плоскость гораздо более прозаическую – контроль, подавление, распределение. Таким может оказаться конец сложного российского популизма.



Иван Микиртумов
5 АПРЕЛЯ 2020




https://storm100.livejournal.com/7746445.html




Subscribe

Buy for 30 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments